Говорить языком сердца: как столичные театры поддерживали осажденный город и бойцов

5 мая 1942 года, когда Москва только начинала оправляться от непосредственной угрозы фашистских войск, в филиале Большого театра звучала опера «Севильский цирюльник». Казалось бы, какое искусство в тяжелейшее военное время? Но история показала: без музыки, танцев и песен, способных тронуть душу или вызвать улыбку, путь к победе был бы куда сложнее. В нашем материале — рассказ о том, как московские артисты жили и творили в дни Московской битвы.

Осень 1941 года. Враг рвется к Москве, оккупированы Можайск и Малоярославец. Столица на осадном положении. Небо то и дело сотрясают звуки авианалетов, стекла дрожат, вдалеке слышны выстрелы. Очереди за хлебом тянутся бесконечно, на ладонях — номера мест, написанные химическим карандашом. Серые дни, мрачные настроения… И вдруг, посреди этой тревоги, звучит музыка Иоганна Штрауса — «На прекрасном голубом Дунае». Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко представляет премьеру балета «Штраусиана». Это было подобно глотку свежего воздуха, сладкому сну, позволяющему хотя бы на пару часов забыть о жестокой реальности, посмеяться и обрести силы перед лицом грядущих испытаний. В зале — преимущественно военные.

«Было сумрачно, холодно, темно, мимо театра шли бесконечные войска, — вспоминал тот день Владимир Бурмейстер, руководивший труппой. — Успех балета был ошеломляющий».

Многие театры к тому времени уже эвакуированы: Большой театр в Куйбышев, Малый в Челябинск, Театр Вахтангова в Омск. Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко, которому предписывалось отправиться в Ашхабад, отказался покидать город в полном составе, выпуская премьеру за премьерой: сначала оперетту «Корневильские колокола», а затем легкую «Штраусиану».

19 ноября открывается филиал Большого театра. Алексей Рыбин, военный комендант Правительственной охраны Большого театра, в своих записках 1990-х годов цитировал Жукова: «Каждый красноармеец почувствует удвоенную силу, если узнает, что Москву не только не собираются сдавать, но, наоборот, открывают Большой театр. Для солдата это важно как воздух. Это окопная махорка из любимого кисета».

К началу ноября в столице действовало восемь театров, включая 1-й Госцирк и Мюзик-холл. В декабре открылись Драматический театр имени Ленсовета и Театр эстрады и миниатюр, сформированные из оставшихся в городе артистов.

«Желание увидеть любимого артиста на сцене было сильнее страха. Спектакли часто начинались днем, часов в 12-14. Как шутили наши летчики, в эти часы «немцы обедают», — рассказывает Ирина Карпачева, начальник отдела «История Москвы» Музея Москвы. Сергей Лемешев вспоминал, как сигналы воздушных тревог прерывали его коронную арию Ленского. Трижды Онегин и Ленский брались за пистолеты... Зрители отказывались покидать зал, возмущаясь: билеты на любимого артиста достать трудно, а тут «фрицы мешают»... Артистам приходилось уговаривать публику спуститься в метро.

«Что мы, дезертиры, что ли?»

В октябре вводится обязательное всеобщее военное обучение, но артисты взялись за боевую подготовку с первых дней войны. Алексей Рыбин вспоминал: «Сцена ГАБТа превратилась в учебный плац строевой подготовки. На ней с винтовкой на плече я видел И. Козловского, И. Бурлака, М. Михайлова, С. Лемешева, который к тому же имел при себе противогаз…».

Именитые и заслуженные, они тушили «зажигалки» на крышах, дежурили у слуховых окон во время налетов, высматривая шпионов-сигнальщиков.

«Что только не делали комсомолки Москвы! Мы дежурили ночью у метро, где укрывались москвичи от налетов авиации, мыли там полы, ухаживали за ребятишками и пожилыми людьми», — вспоминала знаменитая прима-балерина Ольга Лепешинская. Откуда в этих хрупких женщинах было столько сил, до сих пор не укладывается в голове. Балерина Елена Васильева рассказывала, что осенью 1941-го «были дни, когда голова кружилась от голода».

12 октября 1941 года вышло постановление о строительстве третьей линии обороны Москвы. Председатель исполкома Моссовета Василий Пронин вспоминал: «Приезжаем с А. С. Щербаковым на постройку укреплений в районе Ленино... Подходим к противотанковому рву. На его дне в непролазной грязи видим с полсотни мокрых фигур... Отвечают: артисты и работники Большого и других московских театров. Усталые мокрые лица... Предлагаем: не прислать ли сюда взамен театральных работников какой-нибудь другой коллектив? Обиделись: «Что мы, дезертиры, что ли? На фронте-то еще тяжелее. Все перетерпим, все выдержим, лишь бы отстояли наши Москву...».

Рубиновый залп по фашизму

Театры брали шефство над воинскими частями и госпиталями, выступая с программами и помогая раненым бойцам писать письма. «Бывали случаи, когда раненые имели только по одной руке и аплодировали нам, ударяя друг друга в ладоши», — вспоминала солистка балета Большого театра Евгения Фарманянц. Ежедневно артисты работали над репертуаром, параллельно помогая фронту: вязали варежки, шили шинели, плели маскировочные сети.

«Пошивочная мастерская театра с привлечением надомниц выполнила и сдала 30 ноября 1941 года заказ на пошив вещевых мешков для РККА в количестве 4500 штук, в работе участвуют 40 человек. Сейчас принят заказ на 3-камерные сумки для противотанковых бутылок», — гласит протокол партсобрания МАМТ от 3 декабря 1941 года. В том же протоколе пометка: собрано 3720 рублей, на которые отправлено 100 посылок бойцам Свердловского батальона.

Несмотря на урезанные бюджеты и перевод некоторых театров на самоокупаемость, артисты жертвовали для фронта свои кровные и даже фамильные ценности. Алексей Рыбин однажды стал свидетелем, как на столе дирекции театра образовалась «гора из золота, бриллиантов и серебра». Это А. Нежданова, В. Барсова, Е. Степанова, Н. Голованов, М. Рейзен принесли свои сокровища для фонда обороны.

«Елене Николаевне Гоголевой, легендарной актрисе Малого театра, когда-то подарили невероятной красоты рубиновые серьги. К ним она с трудом подобрала редкой красоты браслет, — говорит Ирина Карпачева. — Елена Николаевна рассказывала, что все эти украшения она отдала на нужды фронта. Она это называла «рубиновым залпом по фашизму».

Пресекли «Бабий бунт», поймали «Моль»

Поначалу работа театров осенью 1941-го казалась чудом. К концу года стало ясно: на спектакли ходят военные, раненые, врачи, военкоры, рабочие заводов. Это был мощный инструмент влияния и поддержки, требующий соответствующего «настроя» репертуара. В докладной записке начальника Управления по контролю за зрелищами и репертуаром Мосгорисполкома Павла Гридасова от 11 ноября 1941 года отмечалось, что репертуар театров и цирков явно неудовлетворителен, особенно цирка и Мюзик-холла, где «вы не услышите ни одного слова о войне, о борьбе с фашизмом». В результате всем театрам предписывалось работать только над оборонными и антифашистскими пьесами.

В 1943 году Павел Гридасов подвел итоги, отметив, что в 1941 году было запрещено 14 спектаклей, среди которых «Бабий бунт» — «антивоенная пьеса, призывающая женщин к борьбе против войны», и «Моль» — «с типичным мещанским и обывательским душком, показывающая, как бульварная женщина опутывает Героя Советского Союза». «В результате энергичной чистки репертуара 1941 года удалось добиться, что... репертуар московских театров 1942 года стал просто неузнаваем», — отмечал Гридасов. Из 74 спектаклей 25 были на оборонно-патриотическую тематику, 10 — русская классика. И чиновник особенно гордился, что в 1942 году спектакли посмотрели 3,5 миллиона зрителей.

Впрочем, без критики все равно не обходилось: нет-нет да и пытались пронести на сцену вместо патриотической темы стандартный любовный сюжет или уйти в пессимизм и даже мистику, в то время как ситуация требовала духоподъемных постановок. К унылым и тоскливым Павел Гридасов относил оперы «Тоска», «Риголетто», «Дубровский», «Пиковая дама».

Сапоги лешего вместо валенок

Артисты погибали под бомбежками, попадали в окружение. Было страшно, горько, но выступления ждали. Бойцы на фронте часто просили исполнить что-то легкое, веселое или лирическое, «довоенное».

«Просили артисток надевать красивые концертные платья, — рассказывает Ирина Карпачева. — Клавдия Ивановна Шульженко вспоминала, как она ползла под пулями и переживала только об одном — «только бы не попали в чемодан с платьем…».

После выступлений, кутаясь в полушубки и даже театральный реквизит, они бежали греться. «В Москве начались сильные морозы, и, отправляя нас на фронт, дирекция театра постаралась обрядить нас соответствующим образом: в необыкновенной величины ярко-зеленого цвета валенки. Актеру оперы Леганцеву валенок не досталось, так ему их заменили сапогами лешего из оперы «Снегурочка». Это были какие-то немыслимые боты, сделанные из веревок со множеством бантиков и тряпок, которые при движении колыхались», — вспоминала балерина Елена Васильева.

Частичка родного дома

Московские артисты сформировали более 700 фронтовых бригад, выступая в лесах и полях, с грузовиков, на аэродромах и в товарных вагонах, в сараях, землянках, полуразрушенных домах и даже монастырях. Еще в начале войны Государственный центральный театральный музей имени Бахрушина предложил фронтовым бригадам вести «Дневник фронтового театра или театральной бригады». Было выдано 253 дневника, более 70 из которых хранятся в фондах музея.

«Когда я смотрел, как танцовщицы легко порхали по сцене, мне показалось, что это танцует наше счастье. Я — сапер, и обещаю сделать наш передний край местом смертельных танцев для врага», — писал один из бойцов.

«Недостатки актера, вынесенные на свет рампы, становятся особенно заметны. Недостатки, вынесенные на фронтовую сценическую площадку, кричат о себе так сильно, что их не заметить невозможно. Фронтовой зритель не допускает лжи, с ним надо говорить языком сердца», — такая запись сделана в дневнике фронтового театра «Искра».

Артисты рисковали наравне с бойцами, держа марку, не прерывая выступлений, даже когда рядом разрывались снаряды, когда от холода едва шевелились губы. Ведь каждое выступление — это была весточка из мирной жизни, мостик между фронтом и домом. Вот один эпизод из книги «Вахтанговский фронтовой театр» (2015), о котором вспоминают режиссер Александр Габович и директор фронтового филиала Исай Спектор:

«На одном из спектаклей пришел за кулисы офицер, стал говорить с нами, и мы видели, что он никак не может сдержать слезы. Мы спросили, что с ним. Причина оказалась несколько неожиданной. Выяснилось, что у нас в спектакле есть реплика о Красносельской улице и даже изображен на занавесе кусочек метро, а он живет как раз на Красносельской улице и с первого дня войны не видел родного города. Прошел человек через все опасности, а тут не выдержал. Мы ему рассказали все подробности про Москву, и он ушел от нас, как будто побывал дома…».

Вклад в Победу

За годы войны сотрудники Большого театра сдали 364 литра крови, отдали более 3,3 миллиона рублей личных сбережений на постройку танков и самолетов (эскадрилья «Советский артист»), на подарки бойцам Красной армии и их семьям.

Театр «Ромэн» собрал деньги на строительство самолета-бомбардировщика «Ромэновец». Сотрудники Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко внесли 500 тысяч рублей в Фонд обороны, передали двухнедельные оклады на производство танков.

Артисты Малого театра собрали 1 миллион рублей на постройку авиационной эскадрильи «Малый театр — фронту», состоящей из 12 самолетов.