Царевич Котик: Эхо Войны и Семейные Тайны

Единственным напоминанием о деде Константине служила крошечная фотография из его военного билета. В довоенное время снимки делали нечасто, а те немногие, что сохранились, безвозвратно исчезли в горниле Великой Отечественной войны.

По окончании войны бабушка Лида, чьи светлые локоны и сияющие глаза походили на облик Любови Орловой, отнесла в фотоателье маленький, почти неразборчивый снимок своего Котика. Это ласковое прозвище, "Котик", образованное от полного имени Константин, воскрешало в памяти дни, когда юная Лида ответила согласием студенту Костику Скворцову.

— Как жилось до войны? — любопытствовал внук Пашка. — Дедушка тогда выглядел, как настоящий царевич?

Пашка, с его пронзительными голубыми глазами и курносым, усыпанным веснушками носом, внимательно разглядывал крупное черно-белое фото на стене бабушкиной комнаты. Бабушка Лида в очередной раз начинала свой рассказ: как она, будучи молодой красавицей, а не сегодняшней бабушкой, принесла крохотный снимок Котика проворному армянскому фотографу по имени Вазген, и как тот сотворил чудо. Посадив Лиду на стул, он накрылся темным покрывалом, произнес традиционное "сейчас вылетит птичка"… И птичка "вылетела" — щелчок, и юная Лида была запечатлена навеки. Затем дядя Вазген увеличил и слегка подрисовал портрет Котика, объединив их вместе. Так возникла их единственная совместная фотография, которую Пашка так любил изучать.

Дедушка Константин представлялся Пашке сказочным царевичем: темные брови вразлет, непослушные волосы, высоко вздымающиеся надо лбом, прямой и искренний взгляд — точь-в-точь Иван-царевич из Пашкиных любимых книг. Белокурая красавица рядом с ним тоже нисколько не напоминала бабушку Лиду, которая всегда носила платочек, была полной, похожей на сдобную булочку, и пахла теплым молоком с корицей. Женщина же на снимке выглядела как кинозвезда: с четким подбородком, локонами, ниспадающими на плечи, и такими же, как у Царевича, взлетающими бровями, словно ангельские крылья. Бабушка Лида слегка обижалась на Пашку за его нежелание узнавать ее на портрете:

— В юности все мы царевичи и царевны! — говорила она.

Затем она вновь начинала повествовать о героическом деде Константине, о его бесстрашной гибели, когда он вызвал огонь на себя. Пашка слышал эти истории множество раз, но каждый раз был готов слушать их снова. После каждого рассказа он неизменно подходил к портрету в спальне бабушки, внимательно изучал Царевича, сравнивал его с собой, ища хоть малейшее сходство.

— Я не похож из-за бровей — у него такие выразительные! А у меня… — рассуждал он.

Брови Пашки, и правда, были почти невидимы, что нередко встречается у рыжих. Зато веснушек у него было в изобилии — по всему лицу.

— Солнце тебя любит, — с нежностью улыбалась бабушка Лида.

Она обожала Пашку, почти так же сильно, как когда-то обожала своего Котика.

Ночами бабушка Лида не могла уснуть, погруженная в воспоминания. Самые яркие образы приходили ближе к утру, когда рассвет проникал в спальню, и портрет Царевича с Царевной, как его называл Пашка, будто оживал. Царевна Лида казалась едва сдерживающей улыбку. А Царевич Котик, напротив, становился суровым, насупливая свои живописные, дорисованные Вазгеном брови, словно строго о чем-то спрашивал.

И бабушка Лида начинала мысленно оправдываться.

— Ты видишь, Котик, я совсем постарела. Наверное, ты бы меня и не узнал теперь.

Нет, не об этом спрашивал ее Котик.

Лида, казалось, сотни, тысячи, нет, даже сотни тысяч раз объясняла ему все.

Она никогда не изменяла ему. Даже в мыслях такого не было. А письмо, отправленное Котику Лидиной "заклятой подругой" Томой, было лишь наглой ложью. Томка ведь была влюблена в Котика и мучительно завидовала Лиде.

— Она завидовала нашему счастью, нашей любви, понимаешь? — вновь и вновь шептала бабушка Лида.

И снова в ее мыслях звучал неизменный вопрос: — А мальчик откуда взялся, если ты была верна?...

Вспоминать порой было больно и страшно. Но иногда случалось наоборот: нахлынет воспоминание, и будто солнце взошло, затопив все вокруг светом и теплом.

Солнечным теплом был пронизан тот майский день сорокового года, когда суровый темноволосый Константин впервые услышал от Лиды ласковое "Котик". Как упоительно всю ночь пел соловей в кустах! И какой аромат источала белая сирень, целый букет которой Котик принес своей застенчивой белокурой Лидочке. У Лиды на носу были экзамены и выпускной, но могла ли она думать об учебе? В голове была только любовь. То ли от первых поцелуев, то ли от пьянящего запаха сирени кружилась голова, и подготовка к экзаменам казалась невозможной. "Да и зачем мне эти экзамены?" — думала Лидочка, делясь мечтами о будущем со своей лучшей подругой Томкой:

— Не сдам экзамены — и пусть! Ведь главное не оценки и не эти формулы, а любовь. Мы с Котиком решили: как только я окончу школу, сразу поженимся. Я стану женой! Будем растить детей. Котик мечтает о мальчике и девочке, хочет назвать их Костиком и Лидочкой. Я уже вижу наших малышей. Я стану самой лучшей женой, ведь этому не учат в школе. Тут нужен особый талант — талант любить.

— Ты права, этому не научишься. Счастливая ты, Лидка, — отвечала Томка, сжимая кулачки так сильно, что костяшки белели. Но Лида, погруженная в свое счастье, этого не замечала. Счастливые люди часто не видят ничего вокруг, кроме своего счастья.

Лида, тем не менее, успешно сдала школьные экзамены, но в институт по конкурсу не прошла. Однако это ее не огорчило — она пошла работать в хлебопекарный цех. Как же Лидочка обожала свою работу, этот пьянящий аромат хлеба и осознание того, что, будучи столь юной, она занимается таким важным делом: кормит людей. Белая косыночка ей невероятно шла, украшая ее лучше любой модной шляпки. Прошла осень, наступила зима — весёлый Новый год, несущий надежды на сорок первый, который должен был стать простым, ясным и радостным. Для Лиды и Котика этот год обещал быть особенным: свадебным.

— Замуж — только весной! — твердо решила Лида. — Может, в мае? Чтобы и белая сирень цвела, и наш соловей пел, помнишь того соловья?

И вот пришла весна: утро встретило прохладой, почки на деревьях лопнули, не в силах сдерживать радостную энергию молодых листьев. Небо казалось пронзительно-синим, словно после долгого дождя.

Так же аппетитно пахли хлебные караваи, и Лида, вдыхая их аромат, украдкой, чтобы никто не заметил, тихо крестила их легким движением пальцев в воздухе.

Она, конечно, была примерной комсомолкой, но интуитивно знала: чтобы хлеб вышел вкусным, пышным, с хрустящей корочкой, его нужно благословить. Так же тихо и незаметно она перекрестила Котика в августе сорок первого. Он был полон радости: наконец-то он отправлялся на фронт.

— Вот увидишь, Лидок, стоит мне только попасть на фронт, и война сразу закончится. Я ведь везучий.

— Не уходи. Останься со мной, — рыдала Лида. — Как я буду без тебя? Я же обещала стать тебе самой лучшей женой и мамой.

— Все будет, моя хорошая, все будет, — обещал Котик. — Потерпи совсем немного.

Он вырвался из ее объятий, будто оторвал от себя. Ушел, не оборачиваясь, чтобы самому не заплакать. И не видел, как она, благословляя, перекрестила его удаляющуюся фигуру.

Летели письма-треугольники с фронта. Они приходили с большой задержкой, но главное — приходили. Котик писал, что жив, что воюет, громит фашистскую нечисть, что помнит свою Лидушу и скучает по ней, своей лучшей на свете жене.

Каждое фронтовое письмо зачитывалось до дыр. Лида читала его вечером, утром, вслух маме, детям во дворе, коллегам на заводе, и даже Томке. Ночью она клала его под подушку, днем носила в кармане. Только когда приходило новое письмо, предыдущее отправлялось в деревянную шкатулку.

И до сих пор все эти письма, каждое без исключения, хранятся в той же шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько раз бабушка Лида перечитывала их за минувшие годы? Тысячи. Чернила выцвели, а местами расплылись от слез. Но она помнит каждое слово наизусть, как запоминают любимые лица. "Лидуша, Лидок, люблю, лучшая жена, мой маленький ландыш, моя весна, золотоволосая девочка," — эти слова, казалось, звучали для бабушки Лиды откуда-то издалека. И ей уже с трудом верилось, что вся эта бесценная россыпь нежности адресована ей. Где та нежная, доверчивая девушка, беззаветно влюбленная в своего молодого мужа? Где тот соловей, та белая сирень…? Каждую ночь бабушка Лида снова и снова пыталась найти среди вороха воспоминаний самые дорогие.

"Мои трудные дни," — думала бабушка Лида, избегая даже мысленно называть их страшными. Просто трудные. Ушла из жизни мама. Разбомбили ее старую, любимую школу. Постоянно мучил голод, но ни крошки хлеба не съела хорошая девочка Лида в своем цеху. Ведь эта крошка могла спасти чью-то жизнь. "Все для фронта, все для Победы," — шептала Лида и, оглядываясь, чтобы никто не видел, тихо крестила хлеба, отправляющиеся в печь. Ночами дежурили на крышах, потом работали в две смены. Но было и хорошее. Редкие письма от Котика. Подружка Томка. Как ценно иметь рядом настоящую подругу, которой можно доверить все без утайки.

Это случилось поздней осенью сорок второго. Лида возвращалась домой после смены, измученная голодом и усталостью. Внезапно раздался тарахтящий звук самолета. Люди на улице в панике бросились искать укрытие. За невысоким деревянным забором, бок о бок, лежали незнакомые друг другу прохожие: одноногий пожилой мужчина с тяжелым дыханием, женщина с младенцем, а между ними — Лидочка.

— Тише, — прошипела женщина старику. — Слишком громко дышишь!

Старик не успел ничего сказать. Последовал оглушительный взрыв. Двухэтажный дом обрушился, забор разлетелся в щепки. Рядом с ней лежали неподвижные тела: одноногий старик, чье тяжелое свистящее дыхание больше никого не побеспокоит, и женщина в цветастом платке, прижимающая к себе младенца, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса, Лидочка вскочила и бросилась бежать. Но вдруг услышала слабый писк, затем плач малыша. Он был похож на писк мышонка.

Лида заставила себя вернуться, чтобы высвободить младенца из окоченевших рук женщины. Малыш сразу затих, серьезно глядя на нее, хмуря светлые бровки и морща носик.

— Сейчас, сейчас, маленький, пойдем домой, — прошептала Лида. — Я стану для тебя самой лучшей мамой на свете.

Сколько таких детей, потерявших своих родных, было в те военные годы. Лида записала младенца своим сыном, дав ему имя Константин — Котик-младший.

Лида, разумеется, рассказала обо всем Котику-старшему в письме. Написала, что теперь у них по воле Божьей есть сыночек. Что они, Котик и Лидочка, очень сильные и, конечно, у них все будет хорошо, а после войны родятся и свои дети. Сообщила, что сейчас она с Котиком-младшим отправляется в эвакуацию, им подвернулась возможность уехать в хлебосольный и теплый Ташкент. Как только устроится, сразу же напишет новый адрес.

Отправить это письмо Лида попросила свою верную подругу Томку. Но Томка отправила свое собственное письмо. Константин Скворцов получил сообщение от лучшей подруги Лиды прямо перед решающим боем.

В том письме говорилось, что Лида не дождалась его и даже не осмелилась признаться в измене. Что она родила здорового мальчика и уехала с ним и новым мужем в Ташкент. А вот она, Томка, всегда, всю свою жизнь любила Костика. Она будет преданно ждать его, что бы с ним ни случилось — даже если он потеряет руку, ногу, получит ожоги — она примет его любым. И из Москвы она никуда не уедет, ее адрес останется прежним.

Тысячи раз прокручивая пленку воспоминаний, бабушка Лида вновь возвращалась к точке невозврата. Зачем она доверила Томке отправить то письмо?

Об этом, кажется, и спрашивал ее Котик с портрета, сурово хмуря свои взлетающие брови.

— Я ведь думала, она моя подруга! — оправдывалась Лида. — Да и она не могла знать, что ты перестанешь беречь себя. Думала, ты достанешься ей. А ты вот как... Ты тоже виноват, Котик.

Получив страшную весть, Константин Скворцов бросился под пули, навстречу верной гибели. Он стал героем, был награжден посмертно. Томка каялась перед Лидой, рассказав ей всю правду: как она любила чужого мужа, как завидовала, как отправила свою ложь, запечатанную в военный треугольник. Лида простила ее. Теперь у них с Томкой была одна невосполнимая утрата на двоих, одно общее горе.

Только у Лиды оставался Котик-младший — сынок, Константин Константинович Скворцов.

После войны выяснилось, что фотографий воина-героя почти нет. Лишь та, крошечная, настолько потертая и нечеткая, что черты лица на ней едва различимы. Не сохранилось и совместных снимков — счастливых и молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген устранил этот недостаток, создав портрет, хотя и не идеально похожий на оригинал.

Годы шли в заботах и трудах, страна восстанавливалась после разрухи, люди снова работали, мечтали и жили. Гагарин преодолел земное притяжение. Москва строилась, под землей прокладывались новые линии метро, молодые девушки красили губы и спешили на свидания, обещая стать лучшими женами на свете. Лучший город Земли праздновал 9 Мая, и снова упоительно цвела сирень, а в кустах до рассвета пел соловей. Может, тот самый, прежний?

Котик-младший вырос, женился на однокурснице Лене, и у них родился жизнерадостный мальчик Пашка.

Веснушчатый носик, рыжие конопушки по всему лицу.

Он так любил навещать бабушку Лиду, забираться с ногами на ее кровать и внимательно разглядывать портрет Царевича с Царевной. Пашка постоянно искал сходство со своим героическим дедом, а Лиде каждый раз не хватало смелости признаться, что Котик-младший — приемный, не родной сын.

Но разве они были неродными, Котик-младший и Пашка? Они были родными до глубины души — роднее некуда.

Прошло более полувека. Бабушки Лиды давно нет в живых, она унесла свою главную тайну с собой. Нет и обманщицы Томки. Не так давно скончался Константин Константинович, известный физик. А Пашка? Он разбирал вещи своего отца и среди научных бумаг наткнулся на тот самый портрет, который так любил рассматривать в детстве. Он и Она, Царевич и Царевна, с бровями, словно крылья ангелов, и прямым взглядом. Котик и Лидочка.

Грудь сжало так, что перехватило дыхание. Острая жалость и любовь пронзили сердце.

Павел Константинович подошел к окну и резко распахнул его. В комнату ворвалась майская свежесть — аромат цветов, сирени, легкий шлейф чьих-то ландышевых духов, влажный ветер, тихий девичий смех вдали. Стало отчетливо слышно, как в кустах заливается соловей.

Ничто не проходит бесследно, жизнь продолжается.